«На контрабасе держится весь оркестр. Вот уберите его — и начнется столпотворение». Эти слова Константин Хабенский произносит в начале своего двухчасового монолога. А зрители саратовского театра драмы в полной тишине следят за каждым его движением и словом.
Так в Саратове начался второй вечер гастролей МХТ в Саратове. На сцене – «Контрабас». В главной роли – Константин Хабенский. После гоголевской «Женитьбы» идти на трагифарс Патрика Зюскинда было объективно страшно. Но опасения развеялись в первые минуты действия. И вот, в зале гаснет свет, зрители заняли свои места в зале, не оставив, к слову, ни одного свободного, студенты театрального института прижались друг к другу на ступенях, занавес поднимается и таинство спектакля началось.
На сцене полумрак. Человек, запутавшийся в своем пальто, волоком тащит чехол от контрабаса в комнату. После чего закрывает дверь матрасом. Когда появляется больше света, помещение, воссозданное на сцене, начинает напоминать комнату психиатрической лечебницы – в матрасах, оказывается, все стены и потолок. Как объясняет герой – музыкант Государственного оркестра – это звукоизоляция, чтобы центр города не мешал ему слышать «свою» музыку. Кроме матрасов – необходимый минимум мебели – шкаф, холодильник, стул, стол. И граммофон. С ним герой Хабенского и ведет свой диалог. Хотя, конечно же, монолог, но режиссёр просит не считать «Контрабас» моноспектаклем, заверяя зрителей – «Хабенский на сцене не один».
О режиссёре и его задумках стоит упомянуть отдельно. Театральная версия «Контрабаса» вышла под чутким руководством Глеба Черепанова, который говорит, что спектакль — о гибели таланта и обмельчании души. «Самое страшное — это обманывать самого себя, заниматься нелюбимым делом, общаться с людьми, которые не близки, — жить не своей жизнью».
Так и есть. Герой рассказывает, что будучи ребенком обожествлял свою мать. Но мать любит отца, отец любит его младшую сестру, а его ребенком не любит никто. Из ненависти к отцу он отказывается от карьеры чиновника и решает стать музыкантом, а матери он мстит, выбирая самый большой и неудобный инструмент. А чтобы «окончательно обоих разочаровать смертельно» становится государственным чиновником: контрабасистом Государственного оркестра. «И как таковой я ежедневно в образе контрабаса, самого крупного среди «женских» музыкальных инструментов — я имею в виду, естественно, формы, — словно заключаю в объятия собственную мою матушку, и этот символический инцестный половой акт неизбежно является всякий раз нравственной катастрофой, и эта нравственная катастрофа словно отпечатывается у каждого контрабасиста на лице», — заявляет герой.
Еще этот спектакль о любви. Ведь некоторое время назад контрабасист Государственного оркестра «втрескался» в молодую певицу из ансамбля в опере — меццо-сопрано Сару. Он не уверен, замечала ли она его когда-нибудь, но уже ревнует к дирижеру и работникам сцены.
«Эта маленькая певица великолепна. Она довольно маленькая и у нее совершенно черные глаза. Быть может, она еврейка. Мне это было бы совершенно безразлично. Во всяком случае, ее зовут Сара. Для меня она стала бы прекрасной женой… Как контрабасисту мне нужна женщина, которая представляет полную противоположность тому, чем являюсь я: легкость, музыкальность, красота, счастье, слава, и еще у нее должна быть грудь»
Отдельная роль в спектакле отводится Музыке. Причем именно так – с большой буквы. Но это не партии на контрабасе, нет. Конечно же, зрители услышат обещанное соло, но это будет позже. А пока герой Хабенского извлекает музыку из самых невероятных форм и деталей – он пилит стол, играет ложкой по стеклянным бутылкам, выстукивает мелодию ершиком для унитаза.
Он не сидит на месте, нет! ОН постоянно в движении. По ходу действия герой то забегает в шкаф, откуда выходит в камзоле и парике, то удаляется в туалет, возвращаясь с торчащей из брюк туалетной бумагой. Наряду с размышлениями о жизни, семье, любви и месте человека в этом мире, Хабенский в тандеме с Черепановым привносит в трагифарс долю юмора. И как бы ни было грустно задумываться об одиночестве, неприметности, и отсутствии отношений, зрители по ходу действия начинают сочувствовать герою и, возможно, узнавать в его действиях себя.
«Когда Шуберту исполнилось бы столько же лет, сколько мне, его уже три года не было в живых», заявляет герой. Действие подходит к концу. По Зюскинду главный и, по сути, единственный герой уходит – в половине восьмого у него начинается спектакль.
«…А я сейчас пойду. Я пойду в оперу и закричу. Если решусь. Завтра утром вы сможете прочесть об этом в газете. До свидания!»
Но по дороге к двери Хабенский задевает ногой холодильник, дверца открывается, и зрители видят ту самую меццо-сопрано – Сару – замерзшую в морозильной камере. Занавес!
Но не тут-то было. Дабы не разочаровывать особо впечатлительную публику, Глеб Черепанов придумал и альтернативную концовку спектаклю. На занавесе появляется надпись «Акт второй», а зрители в ужасе перешептываются, потому что после двухчасового сидения в зале, казалось бы, невозможно без антракта выдержать ещё одно действие.
На сцене двое — Хабенский в обнимку с контрабасом и яркая, рыжая, взлохмаченная меццо-сопрано Сара (Ольга Воронина) в красном блестящем платье. Она поёт арию Генделя «Lascia ch’io pianga», а он аккомпанирует ей с блаженной улыбкой. А зал взрывается аплодисментами от такого счастливого финала.
Вот только уходя из театра каждый продолжит про себя размышлять о том, что же именно вторым актом привнёс современный молодой режиссёр в зюскиндовский «Контрабас» — долгожданный happy end или шизофреническую галлюцинацию.
