Российская балерина, покорившая Европу, прима-балерина Венской государственной оперы, признанная звезда мирового балета — предлагаем Вам интервью с Людмилой Коноваловой.
В одной из статей написано, что у тебя обучение не складывалось гладко, чему способствовал непростой характер. В чем в детстве выражались сложности в характере?
Я не знаю, кто написал про характер – наверное, я сама что-то сказала, может меня просто неправильно поняли. В плане характера я была упрямая. Даже не была, я до сих пор такая и характер не меняется, можно только что-то в нем только улучшить.
Да, я упрямая и это в какой-то мере недостаток. Всегда действую по принципу «доверяй, но проверяй». И в случае с педагогами, бывало, я тоже не всегда их слушала… Что в будущем мне, кстати, даже помогло. Потому что слушать надо не всех — если ты слушаешь всех, то ты просто теряешь себя.
Важно понимать: не каждый может подсказать то, что именно тебе надо! Должна быть своя какая-то линия, свой характер, который держит тебя и ведет туда, куда надо. Надо брать от людей лучшее – от педагогов, от друзей, от тех, кто тебе подсказывает, но все равно при этом иметь свою позицию. И мне кажется, что благодаря своему упрямству я не бросила балет. Хотя меня выгоняли из школы. Но выгоняли не из-за характера.
Вообще со школой все было 50 на 50. Я не говорю, что школа была плохая, а я хорошая… Но меня там не оценили. Я была очень маленькой, мне было всего 10 лет. У кого-то уже есть в это время понимание того, что нужно стараться, выкладываться по полной, а вот я не понимала этого. Если на меня обращали внимание, если мне уделяли время, то я, естественно, все делала — и мне было интересно. Если же внимание не уделяли, то и мне было все равно. Тогда я не понимала, что балет – это тяжело. Мне казалось, что это классно, весело, музыка красивая. И у меня все хорошо – не зависимо от моих позиций. Я не понимала, что мне нужно дотягивать себя, работать еще больше. Это пришло со временем.
У тебя не получилось попасть в основной класс школы и тебя приняли в специальный коммерческий класс, который, кажется и был всего один в истории…
Да, это был единственный в истории коммерческий класс, в котором было только 13 девочек, в числе которых я. И из этого коммерческого класса на втором году меня и еще четырех девочек перевели в обычный класс. Из этих пяти доучилось до конца только две. И только я осталась в профессии.
Когда сказали «нет» при поступлении — не было мысли все оставить, бросить балет?
Мысли оставить балет вообще никогда не было. Более того, всегда была мысль, что все у меня получится. Не было желания стать звездой, да и я вообще не понимаю этого слова – «звезда»… Мне хотелось быть балериной и танцевать, естественно, главные партии. Это было главной задачей и это всегда было крепко вбито в мою голову. Когда меня выгнали из класса – единственную из трех классов, то самое страшное было – как же я не буду танцевать ведущие партии. Люди меня вообще не понимали: какие ведущие партии, ты о чем – тебя вообще выгнали из школы, тебе надо менять профессию! А я была уверена, что мне ничего не надо менять. Тогда, конечно, это была трагедия. Меня взяли обратно, что тоже единственный случай в академии.
То есть в школе ты точно не была в списке перспективных?
Как говорят наши педагоги, что от, например, Полины Семионовой и Маши Кочетковой ожидали прогресса, а от меня нет. Мало кто вообще от меня что-то ждал. Другие ездили по конкурсам, у них были педагоги, которые работали конкретно с ними индивидуально, готовили. А я никуда не ездила, частным образом со мной никто не работал. Не знаю, что этому способствовало. Мои непростые семейные обстоятельства или что-то другое.
И у нас почему-то считалось, что в самом хорошем классе училась Полина и Маша. А у меня был, мягко говоря, не самый хороший класс. Поэтому и далеко не всегда была мотивация. Я не понимала вообще эту ситуацию — почему так! Это все вызывало лишь желание показать свой характер, особенно с учетом того, что это было в 16 лет. Переходный период с желанием делать все по-своему. За это, конечно, немного жалко – я могла большему научиться, и потом мне было бы легче в балетном плане. Но то, что у меня есть характер, то, что я упрямая – позволяло мне думать, что я все равно стану балериной. И я стала. Не самым простым способом, но я танцую все, что я хотела танцевать и у меня есть положение, которое позволяет мне танцевать ведущие партии. И это благодаря тем людям, которые мне по жизни помогали, но и благодаря моему характеру.
После окончания академии было несколько предложений. Почему Русский государственный балет?
Опять же мой характер, мое упрямство. Конечно, я хотела попасть в Большой театр. И не просто хотела – у меня были к этому предпосылки, потому что когда приезжал Акимов в наш класс, как мне сказала мой педагог Лена Боброва, я им понравилась. Я даже по пропорциям им подхожу. Грубо говоря, я четко осознавала, что если я хорошо сдам экзамен – все будет. И тогда я получила 5 по классике — это была моя первая пятерка за все обучение! Я сдала, я вроде бы все сделала неплохо… Но меня не взяли. Это было разочарованием. Было много непонимания, а мудрости тогда не было — был только юношеский максимализм. Я понимала, что это не честно, хотелось сделать что-то «на зло», отомстить.
Мне говорили все – тебя же взяли в «Кремлевский», взяли в «Станиславский» – радуйся. Причем Дмитрий Брянцев очень хотел меня видеть у себя в театре и предлагал много всего. Но именно Вячеслав Михайлович Гордеев сказал: «приходи, я сделаю из тебя балерину». Он ассоциировался у меня с Большим театром. И было принято решение, что я пойду своим путем. Все, что ни делается – все к лучшему. Я станцевала ведущие партии, я наработала опыт. Со мной действительно много работал Вячеслав Михайлович, со мной работала Надежда Горячева. Я даже станцевала на сцене Большого театра – на юбилее Вячеслава Михайловича. Со мной поработал Михаил Лавровский. Было много положительных моментов, но там я поняла, что хочу работать в более крупном театре. Не в компании, которая ездит, у которой нет своего здания. Мне всегда хотелось работать в театре, где есть репертуар, опера, оркестр. Чтобы выходили новые постановки. Что бы танцевать не два-три балета, а находить что-то абсолютно новое. А для этого нужно было передвинуться в какой-то более крупный театр. И я всегда смотрела, как танцуют западные танцовщицы. Тогда я начала ездить по конкурсам, смотреть труппы. В итоге пробилась в Берлин – меня взял Владимир Малахов.
А в плане моей сольной карьеры – балерины, востребованной как гостя, все сложилось, конечно, благодаря Майе Михайловне Плисецкой. Без нее, наверное, моего имени так особо никто и не узнал.
В сети есть мнение, что переезд в Европу тоже посоветовала Майя Плисецкая?
Это неправильно написано, и я не знаю, откуда это кто-то берет. Майя Михайловна наоборот хотела, чтобы я работала в Большом театре. Но когда я выиграла её конкурс, у меня уже был контракт в Берлине. И, конечно, взвесив всё и поговорив с директором Большого театра, я поняла, что лучше мне будет поехать в Европу. Там я буду быстрее обучаться и буду больше востребована, наберу опыта. Хотя тогда, не скрою, мне все еще очень хотелось работать в Большом театре. Это была моя детская мечта. Грубо говоря, пока мы учились в школе при Большом театре мы ничего другого и не знали. В голове был только Большой театр. А сейчас я понимаю, что мир намного шире. Большой театр – это замечательно, но есть еще много разных сцен. Так, как всё сложилось – правильно. Не нужно мне Большого театра. Если у меня будет возможность когда-то станцевать как гость или в рамках концерта – я с удовольствием это сделаю. Но то, что я там не работаю – у меня нет по этому поводу сожалению. У меня есть все, о чем я мечтала… Хотя всегда хочется большего!
Вначале твоей карьеры было много классики, потом появился модерн. Этот переход тяжело давался?
Сложно. Мне было сложно. Сейчас и в русских школах начинают изучать модерн, хотя, конечно, не на таком уровне, как это происходит на Западе или в Америке. Но на тот момент, когда я училась – у нас вообще ничего похожего не было! Да, бывало, приезжали какие-то западные компании в Большой театр на фестивали, но считалось, что нам это все не нужно. Это воспринималось как нечто неважное. И мы только по видео наших иностранок-студенток смотрели, что там танцуют, что изучают. И когда я в первый раз сама столкнулась с модерном – мне показалось, что со мной по-китайски разговаривают. Я ничего не могла запомнить! Я могла что-то делать, только смотря на кого-то. Если этот кто-то уйдет: все, у меня как-будто паралич. Но я продолжала учиться, ездила на мастер-классы. Меня поначалу никуда не ставили, ни в какие модерновые вещи. Я просто стояла сзади и просила разрешения повторять движения! Конечно, меня тоже никто не понимал – думали, что я больная, или дура, или еще что-то… Но я себе сказала: «Ты хочешь научиться? Значит делай!». Была бы я такая: «Дура — уйди», и все, на этом бы и закончила.
Педагогу было все равно – он учит и учит, и если я никому не мешаюсь, то все нормально. Но тогда я поняла, что если сейчас я это не освою – то я это не освою никогда. Так и буду танцевать «Щелкунчика» и «Лебединое». А это бедно ведь очень.
И я учила. Повторяла и повторяла. А потом меня начали выбирать на первые составы. Приехали от Уильяма Форсайта и тоже выбрали меня. В итоге мне довелось с ним лично одну репетицию провести. Он со мной сам в своей компании репетировал моё соло, импровизировал, говорил, как и что сделать! Конечно, когда до этого меня вообще ни в один модерновый балет не ставили, а потом сразу — в первый состав и прошла репетиция с Форсайтом. Я поняла – не зря я там сзади колбасилась.
Ты можешь выделить какие-то постановки из модерна, которые тебе особо нравятся?
Из тех, что я танцевала — Форсайт «The vertiginous thrill of exactitude», Дэвид Доусон «A Million Kisses To My Skin». Кристифер Уилдон «Fool’sParadise» – тоже танцевала главную партию, очень красивый балет. Много всего было!
Рядом с тобой, «поблизости», множество знаменитых на весь мир имен. Если у тебя кумир, которого ты могла бы выделить?
Одного нет. Майя Михайловна – она… Я не знаю, как сказать. Я не хочу её никак называть, она – Майя Михайловна и этим все сказано. Бригитта Штадлер? Благодаря Бригитте Штадлер я танцую. У меня были травмы, и она меня восстанавливала. Она вообще меня многому научила – благодаря ей я поменялась в лучшую сторону. И это не только другие говорят, я сама это чувствую. Я знаю свои слабые стороны и сама вижу свой прогресс. Бригитта была прекрасной балериной, танцевала с Нуреевым, а теперь хороший педагог. Нуреев тоже проходит в моей жизни очень тесно, хоть я его, к сожалению, никогда не встречала в жизни…
Многие говорят, что если бы он меня увидел, то я бы ему понравилась по своему характеру, по своему исполнению, по стилю. Он любил людей с характером и предпочитал, что лучше ему ответят и будут с ним честны. Да и я считаю, что в нашей профессии нужно быть с характером. Очень много способных людей, но они почему-то не оказываются там, где они должны быть. И лишь потом выясняется, что где-то не хватило смелости или того же упрямства.
В каких версиях Нуреевского «Лебединого озера» ты танцевала?
Формально я танцевала в двух его постановках: парижскую версию и оригинальную, ту, что он поставил первой, для Вены. Но для Вены он тоже поставил две версии: одна считается интернациональной, традиционной, а вторая – только для Вены. Она есть на видео 1964 года. И она и сейчас идет только в Вене. В ней я тоже танцую.
Балеты Нуреева, говорят, очень сложные…
Очень! Очень-очень сложные! Его хореографию сложно сделать, чтобы это выглядело красиво. В ней очень сложные подходы и переходы.
Но, помимо постановок Нуреева, ты танцевала, по крайней мере, в еще трех различных постановках «Лебединого озера» от разных хореографов. Какую-то лично для себя выделить можешь?
Нуреевские версии мне очень нравятся. Его хореография хоть и сложная, но её интересно танцевать, над ней интересно работать. Еще одна постановка, которая мне очень нравится – Патрис Барта. Я её танцую в Берлине уже второй год. Вообще Патрис Барт был очень близок к Нурееву и работал вместе с ним. У них, конечно, перекликаются какие-то вещи. Нравится постановка Шарль Жюда в Бордо.
Наверное, мне все это близко, потому что они все, и Шарль Жюд, и Патрис Барт близки к Нурееву. Шарль Жюд был одним из любимейших танцовщиков Нуреева и очень многое взял от Рудольфа. Даже в своих постановках он часто объясняет некоторые вещи фразами «Рудольф говорил так, Рудольф делал это». Есть определенная преемственность.Нет, они не повторяют Рудольфа Нуреева, но они взяли от него что-то хорошее и развивают это в себе.
Вопрос относительно «Лебединого озера», которое ты танцевала на фестивале в Саратове. В Венской опере очень дорогие костюмы, какие костюмы приехали в Саратов?
Костюм, который на белом лебеде – это костюм моего педагога, который она мне подарила. Он выглядит очень красивым, чистым, но это очень старый, отреставрированный костюм. В нем она танцевала премьеру «Лебединого озера» вместе с Рудольфом Нуреевым. Лиф этого костюма – абсолютно оригинальный, сохраненный с того времени. То есть Рудольф Нуреев за него держался, а теперь этот костюм приехал со мной в Саратов.
Костюм на Черном лебеде – мой собственный костюм. В нашем театре есть правило, что когда спектакль еще идет в репертуаре театра, то костюмы не дают на вынос. Поэтому я привезла свой костюм, который мне очень давно сшили в Москве. Он очень красивый, с камнями Сваровски.
На номер гала-концерта у меня костюм от хореографа балета, который поставил его в Вене – Ренато Дзанелла. Балет называется ««Alles Walzer!» или, если по-русски: «Это все вальс!». Этот балет навеян венскими настроениями, настроением венских улиц. Когда просто идешь по проулочкам, и вдруг играет музыка венского вальса, и ты не понимаешь,откуда она. Это костюм я взяла напрокат, потому что он авторский. И этот балет нужно, конечно, танцевать только в этом костюме. Вообще я стараюсь всегда придерживаться в танце и правильной версии и правильного костюма.
Пуанты тоже привезла с собой?
Все с собой! Много пуант с собой! Я использую пуанты лондонской фирмы «Freed» — для меня это самые лучшие пуанты. Они красивее всего выглядят, и в них, как мне кажется, можно наиболее качественно, наиболее красиво показать свои стопы и ноги. Но с ними намного сложнее. Во-первых, их надо больше – они быстрее ломаются. Во-вторых, их надо заливать особенным клеем, потому что у меня большой подъем и, естественно, поэтому пуанты тоже быстрее выходят из строя. Каждый раз происходит целая технология подготовки пуант к спектаклю или репетиции. Это все очень долго и сложно…Но красота требует жертв!
О подъеме: это от физиологии или тоже можно как-то наработать?
Подъем, конечно, от природы, его не нарастишь. Можно, конечно, подломать, выработать немного. Но большой подъем – это физиология, как и мягкие ноги. Но этого мало. Нога должна быть рабочей, а с большим подъемом, кстати, это сложнее: сложнее стоять, находить ось и прыжки на пальцах даются труднее. Очень много работы. Ноги нужно укреплять, движения нужно прорабатывать, стоять нужно хорошо, не шататься. Для всего нужен контроль, работа и опыт.
Одетта или Одиллия – какой образ больше подходит тебе?
Не могу сказать. Я люблю, когда все, как в жизни. Это два образа, которые я стараюсь приблизить к жизненным. Понятно, что лебедь – это не человек, но характеры должны сочетаться в любой женщине.
Историю «Лебединого озера» каждый интерпретирует по-своему: у кого-то героиня — образ мести, у кого-то — жертва, а у кого-то просто красивая женщина. Там много всего можно напридумывать, увидеть, передать.
У меня нет любимого лебедя – моя задача сделать эту историю наиболее настоящей, чтобы она была понятной и, главное, чтобы не было никаких пустых мест. Терпеть не могу, когда просто не понимаешь, зачем ты на сцене. Это не должно быть «Я лебедь и все»! Очень хочется передать историю, и пояснить, зачем я вообще там стою и машу. А на лебедей можно и в зоопарк сходить посмотреть.
Идеология Нуреева?
Да. И я считаю, что это очень правильно. Конечно, когда выходит на сцену Майя Михайловна, то она может просто стоять и будет этого достаточно. Но это есть не у всех. Такие, как она рождаются раз в 100 лет. Остальным нужно наполнение.
Поэтому в балетах Рудольфа Нуреева любая балерина, если она настоящая балерина, будет наполнена. Каждое движение там что-то обозначает.
Про движение ты как-то сказала, что «Испания это взмах руки и поворот головы». А Россию можно описать так же?
Россия – это душа! Россия… У нас нет такого балет как «Дон Кихот». «Лебединое озеро» — это немецкая сказка, которая стала русским балетом. Но сказка-то немецкая! Про русских говорят, что у нас красивый верх – и этому сложно научится на Западе. Поэтому я рада, что у меня русская база, фундамент, на которую все остальное наложить уже легче. Абсолютно не легко, но легче. Но в русских все-таки главное душа: это выражается в наполненности движений, в выразительных руках. В этом мы сильны.
Есть ли какие-то увлечения помимо балета?
Помимо балета должно быть что-то, иначе это просто не жизнь. Увлечений много – времени мало. Поэтому хочется, конечно, и путешествовать больше, и смотреть нового больше. Даже в Саратове хотелось что-то увидеть, но, к сожалению, пока увидели только балетный зал и театр. Хотя это очень хорошие места!
Хочется просто иногда отдыхать, смотреть на красивую природу, на озера, на моря. Ходить на выставки, в кино. Наверное, все как у всех нормальных людей. Хочется кататься на коньках, но опасно. Хочется кататься на лыжах – но не умею и пока вообще нельзя, потому что контракт в Венской опере это запрещает. Когда выйду на пенсию я всем этим разом займусь, чтоб не скучать!
А лыжи – не опасно?
Опасно. Но когда тебе не надо танцевать, то меняется мировоззрение. Понимаешь, что если что-то случится – то это просто случится. Конечно, не хочется в гипсе ходить, но это не так страшно. Но сейчас, пока танцую… Идешь по улице и проскакивает: «вдруг упадешь и завтра не станцуешь». А у тебя «Лебединое» сейчас, потом еще через неделю, потом контракт там и сям. Понимаешь, что не принадлежишь себе, а принадлежишь профессии. Поэтому пока я точно не пойду на лыжах кататься. Посмотрю, как другие катаются. Может, прокачусь на санках!